Название: ВАРЯГИ В РУССКОЙ ИСТОРИИ - Есиков С.А.

Жанр: История

Просмотров: 234


Эволюция норманизма в россии

Многочисленные и ожесточенные споры между норманистами и ненорманистами, начиная с первой половины ХVIII в., велись преимущественно по вопросу этнического происхождения Рюрика и варягов. В итоге дискуссия явно затянулась и привела к заметному перевесу норманистов. Количество сторонников норманской теории выросло, а полемика со стороны их противников стала ослабевать. И хотя антинорманисты (Иловайский, Гедеонов и др.) продолжали свою полемику, большинство представителей официальной науки обратились к норманистским позициям.

Свое кредо в варяжском вопросе гуманитарная научная элита СССР выразила на рубеже 1920 – 1930-х гг.

тем, что объявила норманизм, видимо, по образцу марксизма-ленинизма, единственно правильным учением. В

1928 г. историк, академик А.Е. Пресняков сказал, что «норманистическая теория происхождения Русского государства вошла прочно в инвентарь научной русской истории». Через два года другой академик Ю.В. Готье еще более усилил этот тезис своим категорическим утверждением, что «варяжский вопрос решен в пользу норманнов» и что антинорманизм «принадлежит прошлому».

В 1932 г. в СССР было положено начало целенаправленному курсу на преодоление основных недостатков

в деле преподавания истории в школе и ее изучения в научных учреждениях. В ходе борьбы с ее издержками советская историческая наука перешла на новые методологические принципы, ставшие в ней приоритетными. Рассматривая ранее Киевскую Русь как прямой продукт деятельности норманнов, она теперь приняла одно из главных положений марксизма, согласно которому определяющая роль в процессе складывания государства отводилась внутреннему фактору – социально-экономическому развитию общества, в данном случае восточных славян. Такой подход таил в себе, как показало время, много продуктивного, но он, к сожалению, был возведен в науке в абсолют, что придало варяго-русскому вопросу ложное звучание.

Воцарилось представление, что советские ученые, разработав новую, подлинно научную марксистскую концепцию генезиса Древнерусского государства, тем самым доказали антинаучность норманизма, установили его «неспособность дать серьезное научное объяснение сложных процессов создания государства в IХ – ХI вв. на огромной территории восточнославянских земель»1. Подобная позиция проистекала из полнейшего отрицания участия в процессе классообразования восточных славян «воздействия внешних сил», из мысли, что «поиски внешних сил безрезультатны»2. Из данного посыла последовал непреложный вывод, что разговор об этносе варягов утратил свой прежний смысл и стал «беспредметным», а полемика норманистов и антинорманистов

«потеряла всякий интерес и значительность»3. Ибо в рамках марксистской концепции возникновения классового общества и государства не находилось место для варягов – создателей русской государственности: были ли они скандинавами или другим иноземным народом, все равно не ими было создано государство в восточнославянских землях. Рассуждая так, исследователи, совершенно игнорируя Повесть временных лет (ПВЛ), повествующую о многогранной и плодотворной деятельности варяжских князей и их значительного варяжского окружения в русской истории на протяжении длительного времени, в ходе которого сложилась, окрепла и мощно заявила о себе на внешней арене Киевская Русь, сохраняли основополагающий тезис норманизма о скандинавском происхождении варяжской руси, при этом не считая себя норманистами.

Мавродин В.В. разъяснял сомневавшимся (такие все же имелись), что «признание скандинавского происхождения династии русских князей или наличия норманнов – варягов на Руси, их активной роли в жизни и деятельности древнерусских дружин отнюдь еще не является норманизмом»4.

И в своей массе ученые СССР, думая точно так же, начали именовать себя антинорманистами, искренне полагая, что историк-марксист всегда антинорманист. Вместе с тем не менее искренне веря, что они, показав

происхождение Киевской Руси как этап внутреннего развития восточнославянского общества задолго до появления варягов, тем самым добили норманнскую теорию.

Абсолютно был прав А.Г. Кузьмин, многократно указывавший, начиная с 1970 г., на ту аномальную ситуацию в науке, когда ученые, видя в варягах скандинавов и приписывая им, по сравнению с норманистами прошлого, куда большую роль в русской истории, признавая скандинавской не только династию, но и дружину,

в то же время не считают себя норманистами.

Советские антинорманисты сохранили в неприкосновенности исходную посылку норманнской теории о тождестве варягов и норманнов.

Лишь полным господством в умах советских исследователей норманнской теории объясняется тот факт, что мало кто услышал В.В. Мавродина в 1946 г., констатировавшего: «Забыто то, на что обращали внимание М.В. Ломоносов и С.А. Гедеонов, – на связь поморско-славянского мира с восточными славянами».

Археологи-норманисты, ведя в 1960 – 1980-х гг. раскопки древностей Северо-Западной Руси и интерпретируя их самую значимую часть только в пользу скандинавов, нарочито шумно вводили их в научный оборот. Так, Л.С. Клейн, Г.С. Лебедев, В.А. Назаренко, исходя из археологических данных, по их же собственной оценке, недостаточно широких и полных, утверждали о значительном весе скандинавов в высшем слое «дружинной или торговой знати» Руси. Норманны в Х в. составляли, утверждали они, «не менее 13 \% населения отдельных местностей». По Киеву эта цифра выросла у них уже до 18 – 20 \%, но более всего, конечно, впечатляло их заключение, что в Ярославском Поволжье численность скандинавов была равна, если не превышала, численности славян5. Некоторые авторы (И.В. Дубов, В.А. Булкин, Г.С. Лебедев) высказали в 1978 г. твердое мнение, что ладожский материал «раскрывает реальное содержание варяжской легенды». А через год А.Н. Кирпичников пояснил, что в 862 г. в Ладоге появился один «из норманских конунгов», в связи с чем «она становится столицей складывающейся империи Рюриковичей». Насколько подобные утверждения расходились с конкретными историческими данными, видно по словам крупного знатока древнескандинавской истории, Е.А. Рыдзевской. В свое время она отметила, что самое раннее упоминание Ладоги в сагах относится лишь к концу Х в. и что в них не находим «ни малейшего намека  на  какие-нибудь скандинавские  поселения» в  Ладоге  и Приладожье6.

Когда же псевдоантинорманистские рассуждения входили в противоречие со все более увеличивавшимся археологическим материалом, то появлялись теории, долженствующие уберечь исследователей от весьма нежелательных обвинений в явном норманизме. Так, известный историк В.Т. Пашуто, признавая исторической реальностью призвание «скандинава» Рюрика, на рубеже 1960 – 1970-х гг. выдвинул идею о «славяноскандинавском социальном и культурном синтезе»7. В связи с этим А.Г. Кузьмин напоминал, что норманны всюду оставили след, и след кровавый, разрушительный и нигде не играли созидательной роли.

Все более укрепляя свои позиции в науке, норманизм начинает в 1970-е гг. борьбу с А.Г. Кузьминым, ставшим для него главной опасностью. Почин положил в 1974 г. историк А.А. Зимин, чей приговор был довольно суровым – отсутствие стремления у оппонента понять классовую и политическую сущность летописания, не дается классовая оценка деятельности князей. Кузьмин стал главной мишенью норманистов потому, что призывал исследователей преодолеть исторические мифы. Чтобы пресечь подобное, норманисты под флагом

«антинорманизма» и мощным прикрытием марксизма начали борьбу с настоящим антинорманизмом и его наиболее яркими представителями, при этом избегая разговора по существу.

С конца 1980-х гг. была развернута мощная и явно неслучайная кампания по умалению значения М.В. Ломоносова-историка, так как в нем традиционно принято видеть родоначальника антинорманизма, в связи с чем удар наносился в само основание этого направления.

В середине 1990-х гг. в норманизации русской истории был сделан еще один показательный шаг. В 1994 г. на страницах журнала «Новый мир» академик Д.С. Лихачев предложил называть Киевскую Русь «Скандославией», считая, что это название ей больше подходит, чем Евразия. Но наиболее полно представлен нынешний норманизм в работах Р.Г. Скрынникова, в которых рассказывается о завоевании восточных славян норманской русью. По его утверждению, во второй половине IХ – начале Х вв. на территории Руси «утвердились десятки конунгов», основавших недолговечные норманские каганаты. Говоря о постоянных и массовых наплывах скандинавов в русские земли, он без каких-либо пояснений утверждает, что «на обширном пространстве от Ладоги до днепровских порогов множество мест и пунктов носили скандинавские названия». Игорь, по его словам, был первым конунгом, который обосновался в Киеве, основанном хазарами и где «до начала Х в. располагался хазарский гарнизон», положив «начало местному норманскому владетельному роду». В те же 1990-е гг. Р.Г. Скрынников настойчиво проводил на страницах учебных и академических изданий мысль о существовании в нашей истории не Киевской Руси, а «Восточно-Европейской Нормандии»8.

В советское и постсоветское время норманизму в науке противостояло самое малое число исследователей,

среди которых прежде всего следует назвать В.Б. Вилинбахова, А.Г. Кузьмина и Н.С. Трухачева.

Генетические связи Южной Балтики и Северо-Западной Руси Вилинбахов обосновывает очень важными данными: лингвистическими, топонимическими (центральный географический пункт Новгородской земли оз. Ильмень «полностью соответствует р. Ильменау в земле венедов»), археологическими, нумизматическими, керамическими, фольклорными (былинный Вулын – город – Волин, важнейший торговый центр балтийских славян), письменными (сказание о Гостомысле перекликается с преданиями балтийских славян о правлении «короля» Гостомысла, VIII – IХ вв.), этнографическими. При этом он заострял внимание на делении только городов Северо-Западной Руси (Новгорода, Ладоги, Пскова) и балтийских славян на «концы»9.

В 1980 г. Н.С. Трухачев, решая проблему варяжской руси, также обратился к южно-балтийскому материалу. По его убеждению, ПВЛ локализует Русь на о. Рюген, где проживало славянское племя раны, руги, русские,

вымершее к концу ХIV в., хотя и после этого их страну источники продолжали называть Русью. Считают, что это и есть остров русов арабских источников.

Но более всего урон норманизму нанес в последней трети ХХ в. и первых годах нынешнего столетия А.Г. Кузьмин, одновременно подняв разработку варяго-русского вопроса на совершенно иной уровень. На обширном материале он показал, что русская история не ограничивается одной Киевской Русью и что параллельно с

ней и даже задолго до нее существовали другие русские образования (территории). Многочисленные свидетельства иностранных источников зафиксировали в Восточной и Западной Европе (исключая Скандинавию) применительно ко второй половине I – к началу II тысячелетия н.э. более десятка различных «Русий». Это прежде всего четыре Руси на южном и восточном побережьях Балтийского моря (о. Рюген, устье Немана, устье Западной Двины, западная часть нынешней Эстонии – провинция Роталия – Русия и Вик с островами Эзель и Даго), Русь Прикарпатская, Приазовская (Тмутаракань), Прикаспийская, Подунайская (Ругиланд – Русия). Основная часть известий о руси (первоначально ругов, но со временем почти повсеместно вытесненное именем

«русы») почти не задействована исследователями из-за того, что они не укладываются в принятые норманистские и антинорманистские концепции начала Руси. Особо выделяя из балтийских Русий Роталию, он отмечал, что именно с ней датчане вели многовековые войны на суше и на море. В 1343 – 1345 гг. именно эти «русские» возглавили восстание против Ливонского ордена, а «русские» села и позднее будут упоминаться в документах, касающихся этой территории. Кузьмин локализовал здесь «Руссию-тюрк» и в ее пределах поместил «Остров русов» восточных авторов, видя в нем о. Саарема (Эзель), называемый сагами «Holmgardr» (калька обозначения

«Островная земля», исландское «Ейсюсла», искаженное немецкое «Эзель») и переносившими иногда это имя по созвучию на Новгород. В «Руссии-тюрк» он видел Аланскую Русь (или Норманский каганат), созданную в IХ веке руссами-аланами после их переселения с Дона из пределов разгромленного хазарами и венграми Росского каганата.

Проблему варягов и руси Кузьмин рассматривал в тесной связи с процессом образования государства у

восточных славян, специфика которого заключалась в том, что форма организации племенных союзов в VI – IХ вв. выросла на почве территориальной общины и представляла собой стройную, созданную снизу, прежде всего в хозяйственно-экономических целях систему, в которой высший слой еще не отделился от низших звеньев. Но эта естественная государственность, говорил Кузьмин, экономически целесообразная земская власть не могла простираться на обширной территории. Поэтому возвыситься над ними и объединить могла лишь власть внешняя, выступившая в Поднепровье в лице полян-руси, а затем «рода русского», видимо, объединявшего выходцев из Поднепровья, Подунавья и Прибалтики и являвшегося паразитарным по своей сути, и главное занятие которого были война и торговля. Но объединение, созданное руссами, оказалось прочным по причине взаимной заинтересованности: они, довольствуясь в основном лишь номинальной данью с подвластных славянских племен, взяли на себя обязанность их защиты, столь важную вообще в эпоху становления государственности и особенно важную на границе степи и лесостепи внешнюю функцию.

Видя в варягах вообще поморян (вар – одно из древнейших обозначений воды в индоевропейских языках), собственно варягами в узком смысле слова Кузьмин считал вагров-варинов, населявших Вагрию (Южная Балтика). Племя, к IХ в. ославянившееся, принадлежало к вандальской группе, а их имя распространилось на всех балтийских славян между Одером и южной частью Ютландского полуострова, а затем на западноевропейцев. Колонизационный поток с южного побережья Балтики на восток, вобравший в себя как славянские, так и неславянские народы, в том числе фризов и скандинавов, начался под давлением Франкской империи с конца VIII в. Вяряги, прибыв на Русь, привнесли сюда свой тип социально-политического устройства. Это был, по мысли ученого, тот же славянский тип, основанный полностью на территориальном принципе, на вечевых традициях и совершенно не предусматривающий возможность централизации. И именно для этого типа характерна большая роль городов и торгово-ремесленного сословия, в связи с чем на Севере и была создана полисная система.

Подчеркивая, что современный норманизм держится, главным образом, на прямой подмене (русь противопоставляется варягам, а для доказательства германоязычия последних используются факты, относящиеся к руси), исследователь констатировал, что никаких данных в пользу германоязычия собственно варягов вообще нет. Традиционный норманизм исходил из их тождества и ему была присуща, следовательно, определенная логика. Говоря, что русь, истоки которой не были связаны ни с германцами, ни славянами, он пришел к выводу, что последними русь была ассимилирована примерно в VI – IX вв. В связи с чем воспринималась соседями в качестве славян да и сама осознавала себя славянским, хотя и аристократическим родом. Тот же процесс наблюдался и в других районах Европы, где входили в соприкосновение русский и славянский миры. В целом ни один источник Х – ХIV вв. не смешивает русь ни со шведами, ни с каким иным германским племенем. Вместе с тем значительный исторический, археологический, антропологический, нумизматический и лингвистический материал в поисках варягов и руси выводит, показал Кузьмин, на южное и восточное побережье Балтийского моря.

Кузьмин А.Г. доказал, с опорой прежде всего на саги, что норманны, с которыми связывают варяжскую русь, стали появляться на Руси лишь при Владимире Святославиче, в конце Х в., причем их действия не выходили из пределов Прибалтики, и только при Ярославе Мудром они вливаются в состав варягов-наемников, а затем проникают в Византию. Во-вторых, отмечая весьма сложный, полиэтнический состав древнерусского именослова (славянский, иранский, иллиро-венетский, подунайский, восточнобалтийский, кельтский и другие компоненты), историк на широком материале продемонстрировал, что в нем германизмы единичны и не бесспорны, а норманская интерпретация, которая сводится лишь к отысканию приблизительных параллелей, а не к их объяснению, противоречит материалам, характеризующим облик и верования социальных верхов Киева и указывающим на разноэтничность населения Поднепровья. В целом, как справедливо подытожил исследователь свои наблюдения над работами современных норманистов, они идут извне привнесенной презумпции:

сначала провозглашается, что варяги – скандинавы, а потом подтягиваются какие-то аргументы. В соответствующем духе, добавлял Кузьмин, они интерпретируют и показания главного источника по ранней истории варягов и руси – Повесть временных лет.